Неточные совпадения
— А ваша хозяйка все плачет по
муже, — говорил кухарке лавочник на рынке, у которого
брали в дом провизию.
Анна Андреевна, жена его, провинциальная кокетка, еще не совсем пожилых лет, воспитанная вполовину на романах и альбомах, вполовину на хлопотах
в своей кладовой и девичьей. Очень любопытна и при случае выказывает тщеславие.
Берет иногда власть над
мужем потому только, что тот не находится, что отвечать ей; но власть эта распространяется только на мелочи и состоит
в выговорах и насмешках. Она четыре раза переодевается
в разные платья
в продолжение пьесы.
— Предки наши были умные, ловкие люди, — продолжал он, — где нельзя было
брать силой и волей, они создали систему, она обратилась
в предание — и вы гибнете систематически, по преданию, как индианка, сожигающаяся с трупом
мужа…
«Устава о ссыльных», мужья-евреи не могут следовать
в ссылку за своими осужденными женами, и последним предоставляется
брать с собой лишь грудных детей, и то не иначе, как с согласия
мужей.]
— Нет, не сошел и имею документ, что вы знали все и знали, какие деньги
брали от Натальи Осиповны, чтобы сделать закупку дешевого сибирского хлеба. Ведь знали… У меня есть ваше письмо к Наталье Осиповне. И теперь, представьте себе, являюсь я, например, к прокурору, и все как на ладони. Вместе и
в остроге будем сидеть, а Харитина будет по два калачика приносить, — один
мужу, другой любовнику.
Супруги едут
в город и делают первые закупки.
Муж берет на себя, что нужно для приема гостей; жена занимается исключительно нарядами. Объезжают городских знакомых,
в особенности полковых, и всем напоминают о наступлении зимы. Арсений Потапыч справляется о ценах у настоящих торговцев и убеждается, что хоть он и продешевил на первой продаже, но немного. Наконец вороха всякой всячины укладываются
в возок, и супруги, веселые и довольные, возвращаются восвояси. Слава Богу! теперь хоть кого не стыдно принять.
Меня не смутило и то, что я отправляюсь на такой юг летом и рискую попасть на большие жары и оставаться
в Мадриде
в духоте городской жизни. Но молодость
брала свое. Не смущало меня и то, что я не имел никаких добавочных средств для этой поездки. И тут Наке явился «
мужем совета». Выхлопотывая себе даровой проезд, он и мне выправил безденежный билет до Мадрида. Сам он уехал раньше меня за несколько дней. А меня что-то тогда задержало.
Но Катерина Ивановна не
брала этого
в расчет, всячески заискивала расположения Меревой сама и возила к ней на поклон своего
мужа.
— Вот кабы векселя… это так! Тогда, по крайней мере,
в узде ее держать можно. Обмундштучил, знаете… пляши! Вот у меня соседка, Кучерявина, есть, так она все
мужа водкой поила да векселя с, него
брала. Набрала, сколько ей нужно было, да и выгнала из имения!
— Я уже этого не знаю — я баба; а говорю, что
в народе толкуют. Изволь-ка вот ты написать, — прибавила она Вихрову, — что
в предписании
мужу сказано насчет моленной; да и мужиков всех опроси, что никогда не было, чтобы
брали с них!
Страдая, ты, казалось, не страдал,
Ты
брал удары и дары судьбы,
Благодаря за то и за другое,
И ты благословен!..
Дай
мужа мне, которого бы страсть
Не делала рабом, и я укрою
Его души моей
в святейших недрах,
Как я укрыл тебя.
По странной иронии судьбы, она именно графа мысленно наметила
в свои
мужья, но теперь, конечно, он не женится на бывшей «дворовой девке», на убийце. Так пусть же
берет ее так, но… молчит. А будет ли он молчать?
По своей аккуратности и бережливости, протопопица все время своего пребывания при
муже в его ссылке обходилась без прислуги и
брала на себя труды, вовсе ей непривычные и непосильные.
— Что ж, — перебила меня она, — тем и лучше, что у тебя простая жена; а где и на
муже и на жене на обоих штаны надеты, там не бывать проку. Наилучшее дело, если баба
в своей женской исподничке ходит, и ты вот ей за то на исподницы от меня это и отвези. Бабы любят подарки, а я дарить люблю.
Бери же и поезжай с богом.
Лидия
берет их и решительным шагом идет
в кабинет
мужа. Навстречу ей выходит Васильков.
Юлинька. Да что проку
в его работе-то? Вот мой
муж и немного работает, а посмотри, как мы живем. Надобно правду сказать, Онисим Панфилыч для дому отличный человек, настоящий хозяин: чего, чего у нас нет, кабы ты посмотрела. И
в какое короткое время! Откуда он только
берет! А твой! Что это? Ведь срам смотреть, как вы живете.
Ребята!
бери ее, сажай ко мне
в повозку…» Женщину схватили, посадили
в повозку, привезли прямо
в приходское село, и хотя она объявила, что у ней есть
муж и двое детей, обвенчали с Петрушкой, и никаких просьб не было не только при жизни Куролесова, но даже при жизни Прасковьи Ивановны.
Юлинька
в глаза всегда
брала сторону
мужа и просила его не обращать внимания на эти грубые выходки грубой женщины.
Платонов (зажигает спичку). Черт вас носит! (Читает.) «Я делаю первый шаг. Иди, сделаем его вместе. Я воскресаю. Иди и
бери. Твоя». Черт знает… Телеграмма какая-то! «Жду до четырех часов
в беседке около четырех столбов. Пьяный
муж уехал с молодым Глагольевым на охоту. Вся твоя С.». Этого еще недоставало! Боже мой! Этого еще недоставало! (Кате.) Что смотришь?
Госпожа Жиглинская хлопотала было сыскать себе нового покровителя и, говорят, имела их несколько, следовавших один за другим; но увы! — все это были люди недостаточные, и таким образом, проживая небольшое состояние свое, скопленное ею от
мужа и от первого покровителя своего, она принуждена была дочь свою отдать
в одно из благотворительных учебных заведений и
брала ее к себе только по праздникам.
Токарное производство
мужа после его смерти у Софьи Карловны не прекратилось и шло точно так же, как и при покойнике, а на другом окне магазина,
в pendant [Т. е.
в пару (франц.).] к вывеске о зонтиках, выступила другая, объявлявшая, что здесь чистят и переделывают соломенные шляпы, а также
берут в починку резиновые калоши и клеят разбитое стекло.
На двадцать первом году («куколке» тогда не было еще трех лет) Ольгу Сергеевну постигло горе: у ней скончался
муж.
В первые минуты она была как безумная. Просиживала по нескольку минут лицом к стене, потом подходила к рояли и рассеянно
брала несколько аккордов, потом подбегала к гробу и утомленно-капризным голосом вскрикивала...
Это бывает, она и гуртом
берёт: у нас
в селе целое семейство —
муж, жена и две девоньки —
в бане от угара померли!
— Нечего скважины затыкать. Вот хоть мою старую хламиду как ни чини, а все развалится скоро. Вы с
мужем люди молодые, вам и житье надо новое. Отодвинь-ка еще ящик… Впереди не тронь. Не смотри, что смазливы цветом, все ребятишки, дрянь, хе, хе, хе!.. Запусти-ка ручку подальше,
в темный уголок… там все сотенные бояре!.. Даром что старички, можно около них погреться… Возьми стопочки две. Да, знаешь, чтобы не дразнить дорогой недоброго человека, зашей под поясом.
Бери же, дурочка.
Страховиха ответила с нежной улыбкой, что она, к сожалению, не может по два раза
в год выписывать себе новые платья из Новгорода, что они с
мужем — люди хотя бедные, но честные, и что им неоткудова
брать взяток.
Анисья (подходит к нему и
берет за руку). Ну,
муж приехал. Иди
в избу-то.
Лидия стояла
в дверях, блистая своими плечами, и смотрела на
мужа, как смотрят на детей, которых не следует
брать туда, куда ездят большие.
Мужа нашла она
в кабинете. Он сидел у стола и о чем-то думал. Лицо его было строго, задумчиво и виновато. Это уж был не тот Петр Дмитрич, который спорил за обедом и которого знают гости, а другой — утомленный, виноватый и недовольный собой, которого знает одна только жена.
В кабинет пришел он, должно быть, для того, чтобы взять папирос. Перед ним лежал открытый портсигар, набитый папиросами, и одна рука была опущена
в ящик стола. Как
брал папиросы, так и застыл.
— Я стара, но я сказала тебе, мой старый
муж томится
в каменоломнях, я ем хлеб, который зарабатываю себе моими руками, и мои сыновья и сыновья моих дочерей тоже трудятся — из них есть ткачи и канатчики, и кожевенники, и все они едва питались своими трудами, а христиане теперь завели у себя мастерские
в особых огражденных местах, где они молятся, а другие их за это кормят, и они на даровом хлебе
берут работу дешевле нашего…
Над ним смеялись, бросали ему газету. Он
брал ее и читал
в ней о том, что
в одной деревне градом побило хлеб,
в другой сгорело тридцать дворов, а
в третьей баба отравила
мужа, — всё, что принято писать о деревне и что рисует ее несчастной, глупой и злой. Тяпа читал и мычал, выражая этим звуком, быть может, сострадание, быть может, удовольствие.
Отец Степана Касатского, отставной полковник гвардии, умер, когда сыну было двенадцать лет. Как ни жаль было матери отдавать сына из дома, она не решилась не исполнить воли покойного
мужа, который
в случае своей смерти завещал не держать сына дома, а отдать
в корпус, и отдала его
в корпус. Сама же вдова с дочерью Варварой переехала
в Петербург, чтобы жить там же, где сын, и
брать его на праздники.
Марья Степановна слыла всемогущею по своему прежнему положению и совмещала теперь это с выгодами нового положения: она стояла выше того, чтобы ее подозревать
в искательности: она говорила словами Белинского «о человеке нравственно-развитом», следила за Хомяковым, беседовала с Иннокентием и…
брала самые отчаянные взятки даже по таким ведомствам, которые были чужды непосредственному влиянию ее
мужа. Все думали, что
в ее лице заключается всеобщее надежное «совместительство».
Елена Андреевна. Я готова. (
Мужу.) Ну,
бери меня, статуя командора, и проваливайся со мной
в свои двадцать шесть унылых комнат! Туда мне и дорога!
Коромыслов. Ну,
муж разрешил, а я пока не разрешаю: власть искусства сильнее власти закона… Ментиков, дарю вам этот афоризм, взамен двух этюдов. Да и на что,
в самом деле: танцевала, танцевала, барынька, и вдруг весь заряд даром. Руку, дорогая… (
Берет ее за руку и ведет к возвышению.)
Виталина (про себя). Что мне делать? Акт о крещении явно обнаружит, что она дочь жида, а я выдавала ее за дочь чиновника. Это запутает меня
в дело, может быть, уголовное. Теряю голову. Надо хоть время выиграть… (Вслух.) Вот видите, мой
муж был военный, законов хорошо не знал; я женщина, я подавно… когда мы
брали на воспитание от чиновника Гориславского дочь его, мы не подумали взять акта о крещении… взяли одно свидетельство, что она дочь его.
— Хитры молодые жены старых
мужей. Я чую, что здесь был кто-то: не чертом пахнет здесь, а молодым кавалером
в бархатном
берете и красном плаще. Крутя одной рукою черный ус и другою рукою опираясь
в бок около рукоятки своей острой шпаги, он стоял там, за розовым кустом, и говорил тебе слова, за которые твой
муж заплатит тебе ужо звонкою монетою.